Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века - Евгений Александрович Шинаков

В этом же ключе (источниковедческо-компаративистский подход) издана монография А.С. Щавелева «Славянские легенды о первых князьях. Сравнительно-историческое исследование моделей власти у славян». Как и ранее, но в первый раз системно, с соблюдением принципов компаративизма и использованием понятийного аппарата политической (социокультурной) антропологии автор проводит сравнения «генеалогических легенд» всех славянских народов. Полностью соглашаясь с основными методологическими принципами автора, можно было бы предложить в рамках углубленно формализованного (хотя бы и выборочно используемого) подхода применить контент—, а возможно, и корреляционный анализ. Мог бы автор привести и более широкие аналогии некоторым сюжетам и образам легенд, не ограничиваясь только славянским миром (благо, что и сам он имеет опыт в сравнении русских сказаний со скандинавскими сагами).

Логичным продолжением широкого взгляда на историю славян, регионального подхода В.Д. Королюка, выделившего так называемую «контактную зону» в Юго-Восточной и Центральной Европе (Королюк, 1975) и аналогичных по компаративистской в широком смысле методологии исследований других отечественных (Б.Д. Флоря, В.К. Ронин и пр.) и зарубежных (например, чешских и словацких: Д. Тржештик, Й. Жемличка, Р. Марсина и пр.) исследователей стали на рубеже тысячелетий конференции памяти этого ученого. Названия их говорят за себя: «Славянский мир между Римом и Константинополем» (2000), «Становление славянского мира и Византия» (2001) и др. И если в конференциях памяти В.Т. Пашуто преобладает сравнительно-источниковедческий подход, то здесь, скорее, сравнительно-типологический. Но сам компаративизм как принцип и подход их, безусловно, объединяет. Более локальный, но все же компаративистский подход был продемонстрирован и «местными» конференциями в Брянске, организованными Центром славяноведения БГУ (руководитель С.И. Михальченко, некоторое время Е.А. Шинаков) при взаимодействии с Институтом славяноведения РАН, на средства грантов РГНФ и Администрации Брянской области. Более широкой, общеславянской ойкумене посвящены регулярные «Труды Центра славяноведения БГУ». Правда, в них вопросам древнерусского государствогенеза (в том числе сравнительного) уделяется весьма скромное место в связи с максимально широким хронологическим диапазоном их тематики (с древности по XX в.).

Впрочем, и компаративизм «среднего уровня», в рамках только славянской ойкумены, — явление перспективное и развиваемое в историографии самого конца XX — начала XXI в. Соглашаясь с А.С. Щавелевым в его определении ценности славянских генеалогических легенд в качестве источника для потестарно-политических реконструкций (и в их типологическо-сюжетном сходстве, если не родстве), мы, однако, вряд ли можем разделить его точку зрения о наличии единых славянских представлений о власти, пусть даже только потестарного периода. Собственные сравнительно-исторические исследования этой проблемы приводят нас к несколько иному выводу — о наличии в среде даже только восточных славян нескольких форм прото— и предгосударственных образований, путей и механизмов государствогенеза, отраженных в нескольких этапно-дифференцированных типах идеологического обоснования власти. Отдельные работы в этом же ключе были в XXI в. опубликованы В.Я. Петрухиным, С.П. Щавелевым, значительно раньше — А.П. Тол очко.

В целом надо отметить, что для третьего направления развития современной историографии древнерусского государствогенеза именно идеологические его аспекты, трансформация «образа власти» на разных его этапах являются одним из основных объектов исследования. В исследовании идеологии можно отметить две тенденции. Первую — «реконструктивную», когда на основе источников устанавливается тип обоснования власти, а далее путем разной степени диапазона сравнений реконструируется форма и самой власти, и даже государственности (идеология здесь не самоцель). Во второй тенденции духовный мир, ментальность является главным объектом исследования, и она ближе уже к истории культуры, нежели к реконструкции потестарно-политических структур.

Разнообразным аспектам международного положения Древнерусского государства, преимущественно на этапе его становления (IX — начало XI в.), посвящено 10 глав из 14 новой, итоговой (обобщающей 25 лет научной работы) монографии крупнейшего современного специалиста по внешней политике Руси А.В. Назаренко. Поскольку она вышла до публикации первого издания нашей книги, мы пользовались многими предшествующими исследованиями этого автора, но данный его труд не попал тогда в сферу нашего внимания. Ликвидируем эту погрешность и отмечаем многоплановость книги А.В. Назаренко в сравнении с предшествующими работами, посвященными более узким вопросам. В творческом методе автора, как и ранее, сочетаются комплексный сравнительный анализ источников (и не только письменных, но, например, нумизматических, хотя автор и филолог по базовому образованию) с широким компаративистским подходом, неизбежным при анализе международных отношений.

Только торговым связям средневековой Руси, в том числе и их влиянию на процесс государствогенеза, посвящена основанная в этой своей части преимущественно на археологических, нумизматических, сфрагистических и эпиграфических данных в сочетании со сведениями письменных источников монография В.Б. Перхавко — археолога по первоначальному образованию. Эти две последние монографии стоят уже на грани между общими работами по древнерусскому государствогенезу, относящимися к одному из трех вышеозначенных современных направлений историографии, и специальными исследованиями по отдельным аспектам этого процесса.

Объять весь спектр работ вряд ли возможно: сюда входят многочисленные археологические, эпиграфические, генеалогические, геральдические, нумизматические, текстологические и правовые исследования, а также работы по локальной истории. На основе комплексного анализа источников, как и ранее, продолжаются многочисленные исследования по установлению и уточнению внешних границ Руси, ее «внутренних пограничий» (в том числе и между ее потестарными суборганизмами — так называемыми «племенными княжениями»), маршрутов торговых путей, по общерусским и региональным вопросам исторической демографии и этнографии.

Отметим заметное сокращение работ по истории отдельных исторических и легендарных персонажей[70]. Исключение составляют взаимосвязанные образы князей Володислава и Улеба договора 944 г., княгини Ольги, Вещего Олега, Х-л-гв из документа Шехтера в связи со сравнительным комплексным контент-анализом их образов, а также (возможно, в контаминации с северянской государственной «альтернативой») — воеводы Претича. В этом же направлении можно отметить попытки не только контент—, но и корреляционного анализа с целью «идентификации личностей» литературно-фольклорных персонажей — князя Володислава и Вещего Олега, комплексного анализа источников при соблюдении «принципа непротиворечивости» при идентификации HLGW «Кембриджского документа».

Не обделяют вниманием также Рюрика с братьями в контексте этногенетического направления историографии. Так, В.В. Фомин вновь (вслед за А.Г. Кузьминым) настаивает на их кельтском (через южнобалтийских славян) происхождении. Другой последователь А.Г. Кузьмина, В.И. Меркулов на основе немецкой литературы еще XVI–XVIII вв. «возобновляет» мекленбург-ободритскую генеалогию Рюрика.

Критикуя эту концепцию (в «ободритском» варианте) и опираясь в том числе на более ранние генеалогические труды Е.В. Пчелова, украинский ученый Л.В. Войтович находит новые аргументы для другой теории происхождения Рюрика, корни которой уходят, правда, не в XVII–XVIII вв., а лишь в XIX в., — датско-фризской. Здесь генеалогия является не самоцелью и объектом исследования, а поводом для доказательств той или иной этногенетической теории.

В силу специфики Источниковой базы и степени изученности темы эти работы неизбежно имеют в основном не исследовательско-аналитический, а избирательно-историографический и полемический характер. Творчеству И.Я. Фроянова, в том